Дмитрий Славян
Магистр Метро
ИГРОК
Регистрация:08.10.2022
Сообщения:541
Реакции:140
Баллы:145
Возраст:108
Местоположение:
Старый Оскол, Белгородская область, Россия.
АВТОБИОГРАФИЯ СЛАВЯН ДМИТРИЯ МИХАЙЛОВИЧА
Полная расширенная версия дневниковых записей
Тетрадь первая. Синяя кожаная обложка, потёртая по углам. На первой странице надпись: "Для несущественного. Д.С."
Полная расширенная версия дневниковых записей
Тетрадь первая. Синяя кожаная обложка, потёртая по углам. На первой странице надпись: "Для несущественного. Д.С."
ОБЩИЕ ДАННЫЕ:
1. Фамилия Имя Отчество (id): Славян Дмитрий Михайлович (32-819)
2. Возраст и дата рождения: 46 лет, 11 июня 1978 года.
3. Фотографии: [Доступ ограничен. Присутствуют в закрытых каталогах под грифом «ОВ»]
4. Пол: мужской.
5. Вероисповедание: православное (формально-культурная идентификация).
6. Национальность: украинец.
7. Родители:
7.1 Отец: Славян Михаил Викторович (1949-2015). Государственный служащий высокого ранга. Умер в своём рабочем кабинете от остановки сердца.
7.2 Мать: Славян (урожд. Глинская) Екатерина Леонидовна (1952-2002). Филолог-переводчик. Погибла в дорожно-транспортном происшествии.
8. Внешний вид: Высокий (около 184 см), подтянутый мужчина с безупречной осанкой, выдающей военную или спортивную выучку. Черты лица правильные, но намеренно лишённые какой-либо запоминающейся выразительности — «идеальная маска». Исключение составляют глаза: выражение в них спокойно-оценивающее, безэмоциональное, словно лишённое тепла. Обладает редкой гетерохромией: левый глаз — холодного зелёного оттенка, правый — светло-голубого, что при определённом освещении создаёт необъяснимое ощущение отчуждённости. Волосы тёмно-русые, коротко и аккуратно стрижены, с искусно добавленными прядями седины у висков для солидности. В рабочей обстановке носит исключительно дорогие, но строгие костюмы тёмных оттенков (угольный, тёмно-синий), сшитые на заказ, белые рубашки с тонким кашемировым свитером вместо пиджака в неформальной обстановке, кожаные туфли итальянского производства. Вне службы предпочитает качественную casual-одежду нейтральных тонов: тёмные джинсы, тонкие свитеры, пальто или куртку из технологичной ткани, которая не выделяет его в толпе.
9. Особые приметы:
9.1 Правая кисть и нижняя часть предплечья покрыты плотными, побелевшими шрамами от химического ожога III степени (несчастный случай в лаборатории, 1997 год).
9.2 На внутренней стороне левого запястья — едва заметный, тонкий линейный шрам (след от имплантации микрочипа).
9.3 Под линией подбородка справа — короткий, аккуратный шрам (получен в 1999 году).
9.4 В моменты концентрации или стресса непроизвольно начинает медленно вращать в правой руке тяжёлое пресс-папье из воронёной стали или теребить большим пальцем фалангу указательного пальца на левой руке.
10. Образование:
10.1 1985–1995 гг. — Киевский объединённый кадетский корпус имени Рокоссовского.
10.2 1995–2000 гг. — Юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, специальность: «Юриспруденция». Диплом с отличием.
10.3 2000–2003 гг. — Аспирантура. Кандидат юридических наук. Тема диссертации: «Правовые механизмы обеспечения государственного суверенитета в условиях глобализации».
10.4 2003–2005 гг. — Программа дополнительного профессионального образования «Государственное управление и стратегическое планирование» (закрытый факультет).
10.5 2008–2011 гг. — Докторантура. Доктор юридических наук. Тема диссертации: «Конвергенция судебной и административной власти в современном государстве: сравнительно-правовой анализ».
Часть 1: Корни (1978-1995)
Запись от 5 января 1995 года, 16 лет, канун Рождества
Мама сегодня достала старый альбом. На первой фотографии — я, годовалый, сижу на ковре в окружении игрушек. Но игрушки необычные: вместо машинок — маленькие копии танков, вместо кубиков — деревянные буквы кириллицы и латиницы. Отец, наверное, специально подбирал. На заднем плане видна полка с книгами: "Устав КПСС" рядом с "Приключениями Шерлока Холмса", "Тактика спецопераций" соседствует со сборником стихов Ахматовой.
Мама указала на фото: "Вот видишь, даже тогда ты смотрел не на игрушки, а на книжную полку". Она права. Я помню, как в три года выучил алфавит не по детским книжкам, а по корешкам отцовских томов. Буквы были моими первыми друзьями. Каждая имела характер: "Ж" — жужжащая, настойчивая; "Ш" — шепчущая, осторожная; "Р" — рычащая, как отец, когда сердится.
Запись от 8 марта 1985 года, 7 лет, утро
Сегодня 8 Марта. В школе все девочки получили цветы. Я подарил маме тюльпаны, купленные на сэкономленные от завтраков деньги. Она заплакала. Не от радости — от чего-то другого. Потом обняла и сказала: "Ты должен вырасти сильным. Мир не прощает слабости". Я не понял тогда. Теперь понимаю: она видела во мне не сына, а проект. Проект выживания в мире, который она, с её интеллигентностью, боялась.
Отец сегодня дома. Редкость. Он сидит в кабинете, курит трубку (хотя врач запретил), смотрит на карту мира, наколотую на пробковую панель. Я заглянул: "Пап, что ты делаешь?" Он не обернулся: "Ищу точку приложения усилий". Потом вдруг повернулся: "Подойди. Видишь эту страну? Она кажется далёкой и чужой. Но через десять лет ты будешь там работать. Косвенно". Я кивнул, хотя не понял ни слова. Но запомнил: мир тесен. И всё взаимосвязано.
Запись от 26 апреля 1986 года, 8 лет, вечер
Сегодня в школе была тревога. Учительница вдруг прервала урок, выслушала сообщение по радио, побледнела и велела всем закрыть окна. Потом нас построили и повели в подвал. "Атомная война?" — спросил Петька, сосед по парте. "Нет, — ответил я, — это что-то дружественное. Иначе нас бы уже эвакуировали".
Вечером отец вернулся рано. Необычно рано. Он собрал нас с мамой в гостиной и сказал просто: "На Чернобыльской АЭС произошла авария. Мы в безопасности, но меры предосторожности нужны". Мама спросила: "Михаил, ты едешь?" Он кивнул: "Через два часа. На месяц". Я спросил: "Папа, а что ты будешь делать там?" Он посмотрел на меня долгим взглядом: "Учиться, сынок. Учиться, как система реагирует на сбой. Как люди ведут себя, когда рушится привычный мир".
Потом он ушёл собирать вещи. Я подошёл к окну. На улице было странно тихо. Даже птицы замолчали. Мама стояла рядом и плакала беззвучно, чтобы я не видел. Я взял её руку: "Всё будет хорошо". Я сказал это твёрдо, как отец. Она улыбнулась сквозь слёзы: "Ты уже совсем взрослый".
Запись от 1 сентября 1990 года, 12 лет, первый день в кадетском корпусе
Киев. Кадетский корпус. Меня привезли сюда сегодня утром. Отец был краток: "Здесь тебя научат дисциплине. И тому, как выглядеть частью системы, не будучи ею". Мама плакала на перроне. Я не плакал. Я уже понял: слёзы — это валюта, которую не принимают в мире, куда я вхожу.
Моя комната — на четверых. Соседи: сын полковника из Забайкалья, внук партийного функционера из Прибалтики и мальчик из простой семьи, который прошёл по блату. Уже к вечеру я понял иерархию: полковнику все подчиняются, функционер — шутит и манипулирует, простой мальчик — молчит и наблюдает. Я выбрал четвёртую роль: того, кого не замечают. Пока.
Вечером была построение. Наш командир, капитан с лицом, высеченным из гранита, сказал: "Здесь вы все равны. Равны в бесправии. Ваша задача — заслужить право иметь права". Я записал эту фразу в блокнот. Отец был прав: это идеальная метафора для жизни.
Запись от 24 декабря 1991 года, 13 лет, канун Нового года
СССР больше нет. Вчера мы смотрели по телевизору, как спускают флаг. Капитан собрал нас и сказал: "История продолжается. Просто сменились декорации. Ваша задача — по
нять, как работать с новыми". Я поднял руку: "Товарищ капитан, а что будет с нашей присягой?" Он улыбнулся впервые: "Присягают не стране, а идее. А идеи бессмертны".Вечером позвонил отец. Говорил сжато: "Держись. Система рухнула, но сети остались. Мы будем плести новые". Я спросил: "Папа, а что теперь будет?" Он помолчал: "Будет интересно, сынок. Как после землетрясения: всё разрушено, но теперь можно построить что-то более рациональное".
Я вышел во двор корпуса. Шёл снег. Кто-то из старшекурсников тихо пел "Интернационал". Другой крикнул: "Хватит, всё кончилось!" Последовала драка. Я не вмешивался. Наблюдал. Запоминал, кто как себя ведёт в момент краха идеологии. Это пригодится.
Часть 2: Становление (1995-2005)
Запись от 15 августа 1995 года, 17 лет, последние дни в корпусе
Сегодня получил характеристику. Капитан написал: "Способен к аналитическому мышлению, дисциплинирован, умеет работать с информацией. Рекомендуется для работы в структурах, требующих холодного расчёта". Отец, прочитав, кивнул: "Неплохо. Но нужно добавить: "Обладает гибкостью моральных принципов". Это сейчас важнее".
Завтра — выпускной. Девчонки из соседней школы придут танцевать. Я не пойду. Вместо этого договорился о встрече с библиотекарем корпуса, стариком Фёдором Игнатьевичем, который воевал ещё в Отечественную. Он обещал показать мне кое-что из спецхрана. "Тебе пригодится, — сказал он, — ты не такой, как все".
Запись от 10 сентября 1995 года, 17 лет, первый день в университете
Санкт-Петербург. Юрфак СПбГУ. Пахнет старыми книгами, пылью и амбициями. На вступительной лекции декан сказал: "Право — это не свод догм. Это язык, на котором государство разговаривает с гражданами. Выучите этот язык — и вы сможете говорить от имени государства".
Я сидел в третьем ряде и ловил себя на мысли: я уже знаю этот язык. С детства. Домашние разговоры отца с гостями, его телефонные диалоги, даже то, как мама объясняла мне дипломатические нюансы в литературе — всё это были уроки языка власти.
Познакомился с соседом по общежитию — Андреем, сыном судьи из Владивостока. Он спросил: "Почему юрфак?" Я ответил: "Хочу понимать правила игры". Он засмеялся: "Чтобы нарушать?" Я не стал отвечать. Правила нужны не для нарушения. Они нужны для того, чтобы знать, где находятся лазейки.
Запись от 23 февраля 1997 года, 19 лет, ночь после взрыва в лаборатории
Боль. Белая, чистая, абсолютная. Пахнет горелой плотью и химикатами. Врачи говорят, что повезло — ожог только 3 степени, не глубже. Рука будет обезображена, но функциональность сохранится. Отец приехал утром. Не спрашивал, что произошло. Сказал только: "Сашка умер. Его отец — важный человек. Тебе нужно будет дать показания". Я кивнул. Показания уже готовы в голове: несчастный случай, нарушение техники безопасности, моя вина минимальна.
Но есть деталь, которую я не сказал никому. За минуту до взрыва Сашка сказал: "Димон, я знаю, чем твой отец занимается. И знаю, что ты будешь заниматься тем же". Я спросил: "И что?" Он улыбнулся: "И ничего. Просто интересно, сможешь ли ты быть человеком, делая эту работу". Взрыв прервал разговор. Навсегда.
Теперь эта фраза звучит в моей голове, как навязчивая мелодия. "Сможешь ли ты быть человеком?" Я не знаю. Возможно, это и не требуется.
Запись от 15 мая 1999 года, 21 год, Грозный, первая командировка
Меня привезли сюда под видом студента-практиканта. Реальная задача — оценить, как работают "неформальные договорённости" между нашими командирами и местными полевыми командирами. Я живу в доме на окраине. Хозяйка — пожилая чеченка, потерявшая сына. Она меня ненавидит, но кормит, потому что платят хорошо.
Сегодня был на "совещании". Наш полковник и местный авторитет договаривались о разделе гуманитарной помощи. Полковник говорил о "восстановлении мирной жизни", авторитет — о "традициях гостеприимства". Оба понимали, что речь идёт о деньгах. Я сидел в углу, запоминал каждое слово, каждый жест. Потом полковник спросил: "Ну что, студент, как тебе наша дипломатия?" Я ответил: "Эффективно. Прямые угрозы заменены взаимовыгодным сотрудничеством". Он засмеялся: "Умный парень. Вижу, отец научил".
Вечером, возвращаясь, попал под обстрел. Не целенаправленный — просто стреляли где-то рядом. Я упал в канаву, пролежал там час, пока не стихло. Думал о странном: о том, что смерть здесь настолько обыденна, что даже не страшно. Страшно другое — стать неэффективным. Не выполнить задание.
Запись от 31 декабря 1999 года, 21 год, встреча тысячелетий
Сижу один в питерской квартире. По телевизору — Ельцин уходит. Путин появляется. Исторический момент. Я смотрю и думаю: какие сети уже сплетены, какие договорённости достигнуты. Отец сегодня звонил: "Новый век начинается с чистого листа. Но чистый лист — это иллюзия. На нём уже есть невидимые линии. Наша задача — их проявить".
Я открыл бутылку шампанского, купленную для Сашки. Мы договорились встретить миллениум вместе. Теперь пью за него. И за себя. И за новую Россию, которую нам предстоит строить из обломков старой.
За окном — фейерверки. Люди радуются. Я не чувствую радости. Чувствую ответственность. И странное предвкушение. Как перед началом сложной операции: страшно, но интересно.
Часть 3: Профессионализация (2000-2010)
Запись от 12 марта 2000 года, 22 года, первая серьёзная работа
Устроился помощником судьи в арбитражный суд. Официально — благодаря диплому с отличием. Неофициально — благодаря звонку отца. Мой начальник, судья Петров, 55 лет, уставший от жизни человек, посмотрел на моё резюме и сказал: "Знаю твоего отца. Он просил тебя пристроить. Но предупреждаю: если будешь косячить — вышвырну без разговоров". Я кивнул: "Понимаю".
Работа скучная: подготовка документов, анализ исков, составление проектов решений. Но уже через месяц я увидел систему. Как определённые иски "заворачиваются", а другие — проходят ускоренно. Как одни юристы всегда выигрывают, а другие — всегда проигрывают. Я начал вести свою базу данных: кто с кем связан, какие фирмы к кому привязаны.
Сегодня Петров вызвал меня: "Вот это дело (подаёт папку) — нужно, чтобы решение было в пользу истца. Причины найди сам". Я открыл папку. Дело явно должно быть решено в пользу ответчика. Я спросил: "А если закон..." Он перебил: "Закон — это то, что пишут в решении. Всё остальное — теория".
Я просидел над делом всю ночь. Нашёл лазейку: формальное нарушение процедуры ответчиком. Утром принёс проект решения. Петров просмотрел, улыбнулся: "Сообразительный. Отец не обманул".
Запись от 7 ноября 2001 года, 23 года, первое самостоятельное поручение
Позвонил незнакомый номер. Мужской голос: "Дмитрий Михайлович? Вас просили связаться по вопросу консолидации активов". Кодовые слова, которые дал отец. Я ответил: "Готов выслушать".
Встреча в нейтральном месте — кафе на Невском. Мужчина лет 40, в дорогом, но неброском костюме. Представился Александром. Говорил мало, слушал внимательно. Суть: есть три компании, которые нужно объединить в холдинг. Но есть проблема — миноритарные акционеры, которые могут помешать. Нужно их "убедить" продать акции.
Я спросил: "Какие методы?" Он улыбнулся: "Любые, кроме криминальных. Мы цивилизованные люди". Я понял: нужно давление через проверки, через банки, через контрагентов. Чистая экономическая война.
Работал два месяца. Изучал каждого миноритария. Один боится налоговой, у другого сын учится в Англии, третий имеет любовницу. Для каждого нашёл "аргумент". В итоге все продали акции. Александр перевёл на мой счёт сумму с пятью нулями. Я спросил: "Это за работу?" Он покачал голову: "Это за молчание. И за готовность к следующему заданию".
Запись от 14 февраля 2003 года, 25 лет, свадьба
Женился на Анастасии сегодня. Гражданская церемония, без пышности. Свидетели — брат Максим и её подруга. Отец не приехал — был в командировке. Прислал телеграмму: "Поздравляю. Помни: семья — это тыл. Но тыл не должен становиться фронтом".
Анастасия в простом белом платье. Она смеялась, когда расписывались: "Представляешь, мы теперь муж и жена. Как взрослые". Я смотрел на неё и думал: я не знаю, что значит быть мужем. У меня нет примера. Отец был всегда на работе, мама — всегда в ожидании. Какая модель семьи у меня в голове?
После церемонии пошли в ресторан. Максим тост сказал: "За то, чтобы вы были счастливее наших родителей". Мы выпили. Анастасия смотрела на меня с надеждой. Я поцеловал её и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Страх. Страх, что я её подведу. Что моя работа, моя настоящая жизнь, разрушит этот хрупкий мир.
Запись от 8 марта 2004 года, 26 лет, первый конфликт
Анастасия нашла у меня в портфеле документы. Не те, что можно показывать. Она не читала — просто увидела гриф "Для служебного пользования" и мою фотографию на пропуске в здание, где я якобы не работаю.
"Ты что, в ФСБ?" — спросила она прямо. Я отрицал: "Это старые документы, я там практику проходил". Она покачала головой: "Не ври. Я же не дура". Молчала потом весь вечер. Утром сказала: "Мне страшно, Дима. Я не знаю, кто ты. Что ты делаешь".
Я пытался объяснить: "Я помогаю наводить порядок. Чтобы такие, как мы, могли спокойно жить". Она посмотрела на меня, как на незнакомца: "А кто решает, что такое порядок? И какую цену за него платят другие?"
У меня не было ответа. Есть только уверенность, что система важнее отдельных людей. Но как это объяснить тому, кого любишь?
Запись от 19 сентября 2005 года, 27 лет, развод
Подписали бумаги сегодня. Без эмоций. Адвокат вёл себя, как на деловой встрече. Анастасия взяла только свои вещи и кошку. Я предложил квартиру — отказалась. "Хочу начать с чистого листа", — сказала. Я спросил: "Мы ещё увидимся?" Она улыбнулась грустно: "Лучше нет. Чтобы не болеть".
Когда она ушла, я сел на пол в пустой гостиной и смотрел на кольцо на руке. Снял его. Положил в коробку из-под часов. Закрыл. Как будто закрыл часть жизни.
Позвонил отцу. Он выслушал, сказал: "Правильное решение. Личная жизнь мешает работе. Теперь ты свободен". Я не чувствовал свободы. Чувствовал пустоту. Но, возможно, пустота — необходимое условие для заполнения чем-то более важным.
Часть 4: Восхождение (2006-2014)
Запись от 30 октября 2006 года, 28 лет, первое задание за границей
Лондон. Дождь. Живу в скромном отеле недалеко от Хайгейта. Моя задача — встретиться с беглым банкиром Игорем В. и убедить его вернуть часть средств. Не угрожать — убедить. Методы: предложить ему сделку. Он даёт деньги, мы даём ему гарантии безопасности и возможность легализовать остальное.
Встреча в ресторане. Игорь, 50 лет, выглядит на 70. Глаза бегают, руки дрожат. "Я знаю, зачем вы приехали, — сказал он сразу. — Но я не вернусь. Меня там убьют". Я ответил спокойно: "Никто никого не убьёт. Вы вернёте 300 миллионов долларов, получите новый паспорт и сможете жить где угодно. Или... вы останетесь здесь, и через полгода вас экстрадируют. И тогда уже не будет никакой сделки".
Он думал всю ночь. Утром согласился. Я передал документы. Получил подтверждение о переводе средств. Задание выполнено.
На обратном пути в самолёте думал: я только что спас человеку жизнь. Или разрушил её последнюю надежду? Не знаю. Знаю, что государство получило назад свои деньги. Остальное — не моя компетенция.
Запись от 2 мая 2007 года, 29 лет, защита докторской
Защита прошла идеально. Оппоненты задавали мягкие вопросы. Комиссия единогласно проголосовала "за". Мне присвоили степень доктора юридических наук. Самый молодой доктор в стране.
После защиты подошёл пожилой академик, бывший министр: "Ваша диссертация... интересная. Особенно раздел о "гибкости правоприменения в интересах государственного суверенитета". Вы считаете, что закон может гнуться?" Я ответил: "Закон — как дерево. Если оно не гнётся под ветром, оно ломается. Задача — найти баланс между гибкостью и прочностью". Он кивнул: "Мудро. Жаль, что эта мудрость не для публики".
Вечером был приём. Ко мне подходили, поздравляли. Я улыбался, благодарил. А внутри думал: всё это — театр. Настоящая оценка моей работы происходит не здесь, а в кабинетах без табличек на дверях.
Запись от 9 августа 2008 года, 30 лет, война в Грузии
Меня экстренно вызвали в Москву. Встреча в ситуационном центре. Человек в генеральской форме (не буду называть) объяснял задачу: "Нужно юридически обосновать наши действия. Чтобы западные партнёры понимали: мы действуем в рамках международного права". Я спросил: "А если наши действия выходят за эти рамки?" Он улыбнулся: "Тогда нужно расширить рамки. Или создать новые".
Работали трое суток почти без сна. Писали меморандумы, справки, обзоры. Использовали прецеденты Косово, ссылались на право на самоопределение. Создавали новую реальность на бумаге. К утру третьего дня документы были готовы. Генерал просмотрел: "Хорошо. Теперь у нас есть правда. А правда, подкреплённая танками, — сильнее просто правды".
Я вышел на улицу. Рассвет. Москва спала. А где-то там, на Кавказе, гибли люди. И мои документы оправдывали эти смерти. Я не чувствовал вины. Чувствовал только усталость. И понимание, что слова могут быть опаснее пуль.
Запись от 5 марта 2010 года, 32 года, операция "Миграция"
Курирую проект по переселению соотечественников из стран СНГ. Официально — гуманитарная программа. Неофициально — изменение демографического баланса в стратегических регионах. Мне поручено обеспечить "правовое сопровождение".
Сегодня был на приёме в одном из центров. Люди — из Казахстана, Узбекистана, Киргизии. Говорят на ломаном русском, но глаза горят надеждой. Они верят, что Россия даст им новую жизнь. Я знаю, что многих отправят на Дальний Восток, в опустевшие деревни. Они будут поднимать сельское хозяйство, укреплять границы. Они — человеческий ресурс.
Ко мне подошла женщина лет 40 с девочкой: "Скажите, а правда, что нам дадут жильё?" Я посмотрел на документы: её мужа нет, квалификации нет. По плану ей положена комната в общежитии. Но я увидел в её глазах что-то знакомое — ту же надежду, что была у моей матери, когда она ждала отца из командировок. Я сделал пометку: "Рассмотреть возможность предоставления отдельной квартиры". Нарушение инструкции. Но иногда нужно быть человеком. Хотя бы раз.
Запись от 4 марта 2012 года, 34 года, выборы
Сегодня — день голосования. Моя задача — обеспечить контроль за процессом в нескольких проблемных округах. Утром получил сводку: активность низкая. Пришлось задействовать стандартный протокол мотивации. Не принуждение, а создание условий для осознанного выбора. Работа с коллективами предприятий,
Вечером наблюдал за несанкционированным собранием в центральном районе. Молодёжь, эмоции, идеализм. Они верят в силу улицы. Я знаю, что сила — в тишине кабинетов, где принимаются решения. У них — лозунги. У меня — рычаги. Моя работа — не менять правила игры, а следить, чтобы игра продолжалась по уже установленным правилам. Стабильность — базовое условие любого развития.
Запись от 22 февраля 2014 года, 36 лет, Командировка. Регион-Х.
Прибыл на место для координации юридического сопровождения одного специального проекта. Встретился с местными кадрами, лояльными Центру. Поставил задачу: обеспечить безупречное правовое оформление всех процедур. Референдум, документооборот — всё должно соответствовать высшим стандартам легитимности.
Вечерняя встреча с одним из местных руководителей. Проявил нерешительность. Объяснил ему дилемму: можно войти в историю как созидатель нового этапа развития региона, либо как человек, помешавший историческому процессу. Первый путь открывает перспективы. Второй —
Ночью работал над дорожной картой: правовая интеграция, перерегистрация активов, адаптация местного законодательства. Работа на месяцы вперёд. За окном спит город, жители которого ещё не знают, что завтра начнётся новая глава. А я знаю. Потому что я один из тех, кто пишет первые строки.
Часть 5: Мастер (2015-2023)
Запись от 16 января 2015 года, 37 лет
Отец умер сегодня утром. Скорая констатировала остановку сердца. В своём кабинете, за рабочим столом. Он всегда говорил, что хочет уйти на посту.
Я приехал, когда тело уже увезли. Домработница, рыдая, рассказала: он позвонил, сказал, что плохо себя чувствует, но запретил вызывать врачей. Сказал только: «Дима разберётся».
В кабинете на столе лежала открытая папка с моим личным делом. Последняя запись отца: «Достиг операционной самостоятельности. Передавать дела». Рядом — конверт.
В нём лежало письмо: «Сын. Если читаешь это, мой путь завершён. Не трать время на скорбь. Я прожил так, как считал нужным: в служении. Теперь твой черёд. Помни главное: система превыше личностей. Но изредка, в исключительных случаях, можно сделать шаг в сторону. Для тех, кто этого действительно достоин. Выбирай с умом. Отец.»
И ключ. От настенного сейфа. Внутри — все его архивы, дневники, сеть контактов. Его наследие. Теперь оно моё.
Похороны будут скромными, в узком кругу. Таково было его распоряжение.
Запись от 8 сентября 2016 года, 38 лет, Южный федеральный округ
Командировка в Ростов. Координирую логистику одного гуманитарного проекта. Официально — помощь гражданскому населению в зоне
Встретился с представителями контролирующих органов. Довёл до сведения: грузы имеют специальный статус. Проверки проводятся по упрощённому протоколу, подробная документация не требуется. Всё понимают с полуслова.
Вечером поступил сигнал: один из транспортов задержан
Где проходит грань? Я помогаю доставлять хлеб и медикаменты. Но тем самым поддерживаю существование самого кризиса. Что перевешивает? Не мне судить. Моя задача — выполнить поручение.
Запись от 18 марта 2018 года, 40 лет, Церемония
Сегодня церемония вступления в должность высшего руководства. Я среди приглашённых. Смотрю на этот ритуал и вижу не праздник, а отлаженный механизм демонстрации преемственности. Каждый здесь — элемент конструкции. Я — маленькая, невидимая публике шестерня, но без которой весь механизм мог бы дать сбой.
Обменялся рукопожатиями и формальными поздравлениями с несколькими знакомыми из аппарата. У всех одно и то же отрепетированное выражение лица, улыбка, не отражающаяся в глазах. Мы все играем свои роли. Зрители — внутри страны и за её пределами.
Вечером, дома, смотрю повтор по телевизору. Интересно, а что, если вся эта пышность — просто фасад? А реальные решения рождаются в таких же невзрачных кабинетах, как мой? Где нет хрусталя, но есть власть?
Возможно. Значит, я нахожусь в самом сердце этой власти. И от этого на душе становится… спокойно.
Запись от 15 апреля 2020 года, 42 года, Оперативный штаб
Пандемия. Мир в ступоре. Мы — в режиме повышенной готовности. Создан координационный центр. Моя зона ответственности — нормативно-правовое обеспечение противоэпидемических мер. Как законодательно ограничить перемещения, не переступив черту? Как стимулировать вакцинацию, не прибегая к прямому принуждению? Головоломки для юриста.
Сегодня визировал положение о
Вечером пришёл отчёт: система функционирует. За сутки выявлено и оштрафовано полторы тысячи нарушителей режима. Дисциплина — ключ к управлению в кризис. Отец был прав: кризис нельзя упускать. Это уникальное окно возможностей для
Сложно, когда видишь цифры смертности, когда друзья рассказывают о больных родственниках. Но нельзя позволять эмоциям брать верх. Они — непозволительная роскошь для того, кто должен принимать решения.
Запись от 24 февраля 2022 года, 44 года
Сегодня утром изменилась оперативная обстановка. Экстренный вызов. Встреча на высшем уровне. Задача: немедленно подготовить правовое обоснование для
Работали втроём, в режиме аврала. За двенадцать часов создали пакет документов: меморандумы, заявления, проекты. Опирались на исторические прецеденты, доктрины национальной безопасности, решения международных судов. Построили правовое поле, альтернативное тому, что предлагают
Закончив, вышел подышать на балкон. Ночь. Город спит. А в тысячах километров от него… начинается. И мои документы — это юридический фундамент для того, что начинается.
Внутри — раздвоение. С одной стороны, профессиональное удовлетворение: работа выполнена на отлично. С другой — тяжесть, будто я не юрист, а сапёр, который только что заминировал поле, где завтра будут ходить люди.
Но анализировать поздно. Я — часть механизма. Если механизм пришёл в движение, моя задача — обеспечивать его работу. Вопросы — после.
Запись от 21 сентября 2022 года, 44 года, Мобилизационные мероприятия
Объявлен
Звонил Максим: «Дима, что происходит? Меня могут забрать?». У него есть бронь по статусу предприятия, но он напуган. Успокоил: «Нет, не могут. Твой объект имеет стратегическое значение». Он спросил: «А мои люди?». Я сделал паузу: «Те, у кого нет брони — подпадают под общие правила». Последовала эмоциональная реакция. Я прервал: «Макс, это не моё личное решение. Я исполняю предписания».
После разговора сидел в темноте. Он, по-своему, прав. Но решение принято. Мы вошли в эту фазу, и теперь нужно пройти её. Другого пути нет.
Запись от 23 июня 2023 года, 45 лет, Рутина
Обычный рабочий день. Утром — совещание по адаптации внутреннего законодательства к
Заметил любопытную деталь: молодые специалисты начали смотреть на меня с особым выражением — смесь страха и подобострастия. Я для них превратился в элемент мифологии. Человек из теней, от которого многое зависит. Странное ощущение — стать легендой ещё при жизни.
После работы сходил в баню. В одиночестве. Ценю эти моменты: жар, тишина, пар. Здесь я могу на время отключиться. Хотя уже и не помню, каково это — быть просто человеком.
Сорок пять. Полжизни. Что я сделал? Укрепил государственные институты. Отказался от частной жизни. Приобрёл влияние без известности. Правильный ли это был выбор? Не знаю. Знаю, что пути назад нет.
Часть 6: Рефлексия (2024-2025)
Запись от 1 января 2024 года, 46 лет
Новый год. Я один. По телевизору — обращение высшего руководства. Я убрал звук. Смотрю на экран, пытаясь прочесть за официальной маской: что там? Усталость? Готовность нести груз? Одиночество? Наверное, всё вместе.
Интересно, смотрит ли он когда-нибудь на людей моего уровня и видит в нас солдат невидимого фронта? Или мы для него просто функциональные единицы, детали? Скорее, второе. И это правильно. Личные отношения — помеха в управлении.
Звонил Максим с поздравлениями. Спросил: «Когда же ты обзаведёшься семьёй? Нельзя вечно быть одному». Я ответил: «Я не один. У меня есть дело». Он вздохнул: «Дело — это не жизнь».
Но для меня это и есть жизнь. Вся моя жизнь — служба. Сначала отцу, потом структуре, а теперь… кому? Абстрактному государству? Идее порядка? Самому себе?
Не знаю. Знаю только, что завтра я снова буду на рабочем месте. Буду решать задачи. Буду поддерживать работу системы. Потому что без этого я — неопределённость. А неопределённость — самый страшный враг.
Запись от 14 февраля 2024 года, 46 лет
Сегодня видел Анастасию. Случайная встреча в ресторане. Она с новым мужем, с детьми. Смеялась. Выглядела… укоренённой в жизни. Я сидел вдалеке, наблюдал. Она меня не заметила. Или сделала вид, что не заметила.
Когда они уходили, наши взгляды встретились на долю секунды. Почти неприметный кивок с её стороны. Я ответил тем же. Всё.
Потом допивал вино и думал: а что, если бы я тогда выбрал её? Свернул с пути, проложенного отцом? Уехал бы с ней, стал преподавать право в каком-нибудь университете? Имел бы таких же детей?
Возможно, был бы субъективно счастливее. Но остался бы я собой? Или превратился бы в другого человека — того, кого сам же презираю за слабость и непоследовательность?
Выбора не было. Вернее, он делался много раз, по кирпичику. Когда в десять лет решил быть как отец. Когда в девятнадцать не сломался после взрыва. Когда в тридцать пожертвовал браком. Каждый раз я выбирал систему. Теперь система и есть я.
Запись от 9 мая 2024 года, 46 лет
Смотрел парад. Впервые не как зритель, а как один из невидимых организаторов. Знаю цену этого спектакля: логистика, безопасность, синхронизация. Всё должно работать с точностью швейцарского хронометра.
Сегодня пришла благодарность из самого высокого кабинета. Не официальная бумага — личное сообщение: «Благодарю за работу. Вы — наша совесть». Ирония судьбы: меня, человека, который давно заглушил в себе голос совести, называют совестью системы.
Вечером подошёл к Вечному огню. Стоял, смотрел на пламя. Думал о деде, погибшем в Сталинграде, одном из ключевых сражений. Он защищал страну со винтовкой в руках. Я защищаю её статьями кодексов и тихими распоряжениями. Разные инструменты, одна цель.
Но порой кажется, что его война была честнее. Там враг был очевиден. Здесь враг размыт: он и снаружи, и, что страшнее, внутри. И бой идёт без перемирия.
Запись от 11 июня 2024 года, 46 лет, День рождения
Сорок шесть. Отметил в одиночестве. Купил торт «Прага», как в детстве. Задул единственную свечу. Загадал желание: «Чтобы механизм работал без сбоев». Детское по форме, но единственно важное по сути.
Звонил Максим, поздравлял. Пришли открытки от нескольких сослуживцев. От Анастасии — ничего. Она забыла. Или сознательно не вспомнила.
Вечером листал старый альбом. Вот я с отцом (единственная совместная рыбалка). Вот с мамой у пианино. Вот с Анастасией на вокзале в ту самую ночь. Вот с маленьким Максимом. Все эти люди либо ушли из жизни, либо ушли из моей жизни. Остался только я. И Дело.
Иногда думаю: что останется после меня? Не дети, не книги, не памятник. Останутся поправки в законах, невидимые обывателю. И память у горстки людей, которые знают, что я на самом деле сделал. Но они никогда не заговорят.
Это грустно? Безусловно. Но это следствие моего выбора. И я не испытываю сожалений.
Запись от 5 сентября 2024 года, 46 лет
Осень. Люблю это время. Всё приходит к логическому завершению, готовится к периоду покоя. Природа понимает необходимость циклов. Люди — отчаянно сопротивляются, желая бесконечного лета.
Сегодня присутствовал на заседании общественного совета. Ирония: я, человек, который по долгу службы часто вынужден ограничивать права во имя безопасности, слушаю, как их защищают. Две параллельные реальности. Я существую в точке их пересечения.
Выступала одна правозащитница, молодая, с горящими глазами. Говорила о частных случаях несправедливости. Смотрела прямо на меня: «Вы, юристы, обязаны стоять на страже закона!». Я кивал. А после заседания подошёл и вручил визитку своего помощника: «Если столкнётесь с реальными, документально подтверждёнными нарушениями — обращайтесь. Постараемся помочь в рамках закона». Она была удивлена. Не понимает, что я могу быть и тем, кто возводит барьеры, и тем, кто иногда открывает калитку. Всё зависит от контекста и целесообразности.
Мир не делится на чёрное и белое. Он — бесконечная гамма серого. И я нахожусь в самой его тёмной части.
Запись от 24 декабря 2024 года, 46 лет, Сочельник
Сижу в церкви. Не из-за веры — из-за тишины. И запах ладана — пряная ностальгия по детству, по маме, которая водила меня сюда по праздникам.
Священник говорит о любви и прощении. Я слушаю и спрашиваю себя: а есть ли у меня что прощать? И кого? Себя? Отца?
После службы подошёл к знакомому священнику, отцу Сергию (он окормляет некоторых наших сотрудников). «Батюшка, — спросил я, — может ли человек, совершающий дурные поступки во имя, как ему кажется, благой цели, надеяться на спасение?». Он посмотрел на меня пристально: «Спасается не безгрешный, а кающийся. Вы каетесь?». Я помолчал: «Нет. Потому что, будь у меня второй шанс, я поступил бы так же». Он тихо вздохнул: «Тогда приходите, когда будете готовы к покаянию».
Я ушёл. Думал: я никогда не буду готов. Потому что мои грехи — это моя служба. А служба — это суть моей жизни. Отречься от одного — значит, уничтожить другое.
Запись от 31 декабря 2024 года, 46 лет
Тетрадь закончена. Страницы исписаны. Пять лет фиксации. Что изменилось за это время? Я стал старше. Приобрёл опыт. Стал… эффективнее.
Система стала устойчивее. Вызовы множатся, но и наши возможности растут. Работа не прекращается.
Что будет дальше? Не знаю. Знаю, что заведу новую тетрадь. Буду вести записи. Потому что эти строки — единственное доказательство того, что я существовал не только как функция, но и как личность. Пусть ущербная, пусть извращённая, но — личность.
Завтра — новый рабочий год. Новые задачи. Я готов.
Потому что другого варианта для меня не существует. И не существовало никогда.
Д.С.
Последнее редактирование:
